У ингушей на плоскости

жилище, пища, правила вежливости и гостеприимства, письменность

Попробуем теперь посмотреть поближе, как живут ингуши в своих селениях, и для этого сделаем прогулку по одному из них. Далеко из города ехать нам не придется, так как ингушские селения, или аулы, как называются поселки горцев на Кавказе (сами ингуши называют их юртами), начинаются сейчас же под Владикавказом.

При въезде в аул вас прежде всего поразит расположение селения.  Вы привыкли к тому, что оно раскинулось вокруг площади, где стоит церковь и еженедельно съезжается базар, а от площади расходятся во все стороны улицы. Не то вы увидите в ингушском селении: оно несоразмерно вытянулось вдоль берега реки или дороги. Дорога превращается внутри селения в довольно широкую улицу, прорезывающую его из конца в конец. На улицу выходят бесконечные плетни или, реже, досчатые заборы, из-за которых видны кое-где деревья, да изредка мелькнет в глубине двора черепичная крыша.

Ни одного фасада жилого дома или даже задней глухой стены его, как в некоторых старозаветных малорусских или казачьих хуторах, вы здесь не встретите. Два-три домика, выходящих прямо на улицу широко раскрытыми дверями с обычной традиционной терраской перед входом, оказываются лавочками, в которых, кроме яблок и табаку, трудно найти что-нибудь похожее на товар. Здесь же где-нибудь сбоку вы увидите и мечеть с большим двором – местом религиозных и политических собраний всего аула.

От главной улицы кое-где отходят кривые, узкие, огороженные плетнями переулки. Одна не ищите по ним выхода на другую улицу. Очень часто они заведут вас прямо во двор к какому-нибудь нелюдимому хозяину, далеко запрятавшемуся со своим беленьким домиком в гущу дворов и построек. Второй улицы в ауле часто просто не существует, но есть несколько спусков к реке, по которым ингушские красавицы ходят за водой. Здесь же на улице вы встретите и первых ингушей и ингушек. Последних – обычно с ведром воды, и в  одежде, часто напоминающей так называемую «городскую одежду» нашей деревни с шалью и платочком на голове и открытым лицом.

Мужчины в черкеске, с «кабардинкой» (низкой, отороченной барашком шапочкой) на голове и  в кожаных туфлях («чувяках») и кожаных ноговицах. Костюм скромен, отличается отсутствием украшений. На ременном пояске висит обычный кинжал в простых черных ножнах да, в последнее время, огромный неуклюжий «маузер». Только изредка прогарцует верхом на коне какой-нибудь расфуфыренный франт в серебряном оружии, ярком башлыке, со сверкающими калошами на ногах, это – гость, направляющийся по тому или иному торжественному для ингуша случаю в соседний аул или с одного конца селения на другой.

Читатель, вероятно, разочарован. «А где же восточная красочность, - спросит он, - где кавказские башни и горы, где похищения девиц и бесконечные мщения – кровь за кровь, о которых много говорят писатели и путешественники. Плетни, невылазная грязь или пыль на улице, привычные лавочки, - да вед это можно видеть в любой малорусской слободе или казачьей станице на юге России! Для этого, право, не стоило ехать в Инушию». – Погодите, не будь так нетерпеливы, - все в свое время. Не забудьте, что вы на равнине или на «плоскости», как здесь говорят. А на плоскость ингуши начали выселятся сравнительно недавно: не более 150-200 лет назад, и тип плоскостных построек и многие другие подробности быта позаимствовали у своих новых соседей.

Не смущайтесь однако внешним обликом, присмотритесь поближе к тому, что делается на улице и в доме, и под обманчивой внешностью вы откроете многое, что вас заинтересует и даже поразит. Присматриваясь внимательно к тому, как встречаются ингуши друг с другом на улице, вы отметите, например, что обмен приветствиями происходит по определенным правилам: люди строго различаются по летам – наибольшим почетом пользуются старики; более молодые при встрече обращаются к ним по-ингушски: «приветствую твой счастливый путь»; старики степенно отвечают: «дай бог и тебе жить счастливо»; обычное у мусульман арабское приветствие «мир вам» может произноситься только ровесниками. Женщина молча уступает мужчинам дорогу, ни в коем случае не переходя ее, дожидаясь, пока не пропустит последних. Мужчины благодарят ее, желая ее братьям счастливой жизни. Вообще же женщины держатся довольно независимо и бойко разговаривают на улицах со знакомыми мужчинами, что принято далеко не у всех кавказских народностей.

Но вот вас приглашают зайти в дом. Вы входите обычно в закоулок и через одностворчатые плетневые ворота попадаете на обширный пустынный двор. Часто к такому неразгороженному, заброшенному на вид двору-пустырю вдалеке примыкают еще один-два дома, это – постройки ближайших родственников, родных или двоюродных братьев хозяина. Самый дом обращен фасадом во-внутрь двора и производит приятное впечатление чистотой своих выбеленных стен и опрятностью красной черепичной крыши. Фасад украшен во всю длину узкой крытой терраской с перилами и деревянными столбами. Где-нибудь в сторонке, против дома, вы видите сложенную кукурузную солому – главный корм скота. Сена мало и его приберегают к самому трудному времени – весне.

Иногда вы можете заметить, как у входа в баз (помещение для скота) на четырех высоких столбах высится над землею копна сена, сберегаемого таким образом, и от скота, и от сырости, и от вора. Но вот интересное незнакомое сооружение привлекает ваше внимание: сплетенная из хвороста, выше человеческого роста, длинна и узкая, не больше 1 аршина в ширину, большая корзина, или, по-местному «сапетка». Сверху она покрыта миниатюрной двускатной крышей из соломы и черепицы. Досчатое дно приподнято на четверть от земли и стоит на камнях или кольях. Это распространенное по всему Северному Кавказу сооружение служит для хранения кукурузы в початках, главного хлебного растения, разводимого теперь ингушами и постепенно занявшего у них место прежних проса и пшеницы.

Такая узкая, легко проветриваемая сапетка, или «доа», по-ингушски, вполне приспособлена для хранения легко преющей кукурузы в сырую осень и зиму, которыми так отличается здешний климат. Пшеница и просо в зерне для безопасности хранится где-нибудь возле самого дома под навесом в больших обмазаных глиной сапетках, вместимостью на 30-40 пудов каждая. Муку же, как сокровище, ингуш прячет дома в мешках из козлиной кожи. В особом сарае, в старину в деревянных кадях, выдалбливавшихся из цельного куска дерева, а теперь в больших глиняных кувшинах, бережет ингушский хозяин продукты молочного хозяйства: сыр, масло, иногда мед, и здесь же наверху, на жердях, висят у него курдюк и вяленая баранья туша. Рядом, под навесом, лежат кое-какие сельскохозяйственные орудия. Усовершенствованных орудий ингуш пока не знает.

Вблизи от сарая вы увидите обмазанный плетневый домик-курятник, круглый или четырехугольный, и в стороне – еще одно такое же сооружение, по мусульманскому обычаю весьма опрятно содержимое – отхожее место. Если вы бросите еще раз взгляд на все эти несложные хозяйственные постройки и запасы хлеба и фуража, вас может поразить какое-то случайное расположение их и очень простое устройство. Собственно, самый двор перед домом обширен, пуст, часто разгорожен, и только один из узлов в нем как бы случайно занят запасами и сооружениями. Как-будто хозяйством ингуш стал заниматься недавно, не обстроился еще, как следует, не знает, останется ли он надолго на этом месте. Конечно, не все дворы похожи один на другой.  Более зажиточные лучше обросли хозяйственными постройками, сараями, навесами, летними кухнями, сапетками для кукурузы и ближе напоминают замкнутое пространство двора, отличающегося своей хозяйственностью и обстоятельностью земледельца Южной России. Но таких мне пришлось наблюдать меньшинство.

Особенно наглядная разница получится, если сравнить дворы соседей кабардинцев (в Малой Кабарде) или чеченцев на плоскости, отдельные хозяйства которых по чистоте, обширности, благоустроенности и усовершенствованным способам земледелия могут быть прямо поставлены рядом с образцовыми дворами известных своей культурностью немцев-колонистов. Откуда же такая разница? Конечно, не от нежелания ингушей заняться своим хозяйством. В то время, как сосед-казак, поселенный на ингушских землях, получил в свое распоряжение от 3 до 5 десятин на душу, на долю ингуша досталось всего 1,5-2 десятины, - норма, по местным условиям, положительно недостаточная. В эти-то 1,5 десятины еще не вполне привыкший к земледелию прежний скотовод-ингуш и вынужден был втиснуть свое неокрепшее землевладельческое хозяйство. Развернувшаяся затем борьба с властями и казаками держала ингуша в постоянном напряжении, и ему некогда было вплотную заняться своим хозяйством.

Хозяин уже давно приглашает войти вас в дом, но мы еще не осмотрели база, где содержатся скот и лошади. Задержимся на минутку и пройдем в это сооружение приятно выделяющееся во дворе ингуша солидностью и основательностью своей постройки. Баз (и в то же время конюшня) находится обыкновенно в непосредственной близости от дома, часто прямо примыкает  к одной из его стен. Он огорожен обычно высоким и крепким досчатым забором и вместе с домой представляет собою как бы замкнутое целое. Проникнуть в баз можно часто только через специальный крытый коридорчик, устроенный вдоль короткой стены дома и находящийся под бдительным оком самого хозяина.

В противоположность ингушу-земледельцу, в нем виден старый, заботливый и опытный скотовод. А случающиеся по ингушским аулам кражи скота и лошадей (но лишь в редких случаях – земледельческих продуктов тоже остаток скотоводческих привычек) лишь сильнее изощряют изобретательность хозяина по части охраны скота. Мне часто приходилось видеть остроумнейшие способы сигнализации, начиная от веревки, протянутой от запоров конюшни к руке спящего с винтовкой хозяина, и кончая проведенными сигнальными звонками. Несмотря на такую предусмотрительность, кражи все-таки бывают, а на окраинах аула молодежь часто испытывает по ночам бдительность хозяев и нередко слышны ружейные выстрелы.

Для постоянного наблюдения за внутренностью база и конюшни хозяин устраивает специальные оконца в примыкающей к ним стене дома, рядом с которым он и спит. Внутри база, если он достаточно велик, имеется открытое пространство, вдоль ограды – навесы, разгороженные на отделения для крупного рогатого скота и лошадей, и особый хлев для овец и «баранты», как на Кавказе ее называют. Здесь же для верности иногда расположена и сторожка или летняя кухня, в которой зачастую живет один из близких родственников хозяина.

Но вот хозяин настойчиво приглашает вас войти в дом. Он смущен тем, что вы, гость, так долго находитесь у него, не переступая порога дома. Верность долгу гостеприимства еще сохранилась у ингушей от тех древних времен, когда этот обычай был единственным средством упрочения и развития торговли и сношений между отдельными племенами, и все еще занимает почетное место в ряду других достоинств, необходимых для местного «джентльмена» - человека, безупречного во всех отношениях. Существует песня о Гази-мальчике, которая в яркие образы воплотила этот «адат», как называют на Кавказе передаваемые из уст в уста от предков обычаи и правила, до сих пор крепче всяких писаных законов направляющие жизнь горца от колыбели до могилы.

«У одного ингуша, по имени Олдана, был сын Гази, которого еще мальчиком отец просватал за кабардинскую княжну. Потом самого Олдана убили; сын его сидел однажды у дверей своего дома с «пандыром» (струнный инструмент, напоминающий балалайку, по названию родственный малорусской «бандуре») в руках и с грустью думал о своем убитом отце. В это время кабардинские князья, старые «кунаки» его отца, решили: «Посмотрим, каков сын нашего кунака, какова его доблесть, как сумеет он принять нас, друзей его отца», и послали к Гази верхового с известием, чтобы он к вечеру ждал их к себе. В то же мгновенье получает Гази вторую весть, что убийца его отца этой ночью бежит далеко за границу, и Гази может отомстить ему, только подкараулив врага на мосту в ущелье. Не успел отъехать второй гонец, как подоспел третий «Спеши Гази, сегодня твою невесту выдают замуж за другого».

Вошел Гази к себе в кунацкую комнату (комната для гостей), бросил на пол пандыр, лег на кровать и заплакал. Спрашивает его мать: «о чем плачешь, мой сын?» Рассказал ей Гази про три вести: «плачу я потому, что не знаю, какое из этих трех дел надлежит мне исполнить». Тогда ответила ему мать: «Пусть уходит твой враг; настанет час, и сбудется твоя месть; и княжна не уйдет от тебя, если тебе суждено жениться на ней. Но кунаков надо принять так, как принимал их твой отец. Это – самое важное и неотложное дело». Гази послушался матери и с почетом принял гостей, а ночью, когда они легли спать, отправился на указанное место к мосту и, подкараулив, убил своего врага, оттуда добрался до кабардинского аула, выкрал через окно свою невесту и к рассвету привез домой девушку и отрезанную голову убийцы своего отца. Утром, когда за девушкой подоспела родня, проснувшиеся князья-кунаки вышли из дома и покончили дело миром. Так награжден был Гази-мальчик за верность долгу гостеприимства».

До последнего времени у ингушей существовал обычай дарить кунаку-гостю вещь, которая ему понравилась, как бы дорога она ни была. Получивший подарок должен был непременно отдарить, в свою очередь, кунака равноценным даром. Из этого обмена подарками постепенно и развились торговые сношения между горцами. Скотоводы, жители гор, приезжали на плоскость и выменивали там у своих кунаков зерно и муку на скот и молочные продукты. Поэтому первыми деньгами у ингушей, как и у других горцев, сделался скот, и счет на головы крупного и мелкого рогатого скота – на быков и баранов – до последнего времени сохранился у них  в более важных случаях жизни (например, в случае выкупа за убийство).

Русские и другие европейцы, появившись на Кавказе, постарались использовать этот выгодный обычай для получения ценных подарков, обычно не отдаривая ничем взамен. Часто страдая от излишней доверчивости, ингуши и другие горцы мало-по-малу отошли от этого разорительного обычая. Сейчас они выбирают себе настоящих кунаков только из местных же жителей, тех, которые могут отплатить им и за гостеприимство, и за подарки. Познакомимся поближе с теми случаями, когда и теперь еще можно наблюдать у ингушей этот древний способ меновой купли-продажи.

Есть предметы, с которыми и сейчас ингуш расстается только в крайних случаях, и которые он считает позорным продавать за деньги. К числу таких вещей относятся полученное по наследству старинное и часто уже вышедшее из употребления оружие: какой-нибудь кремневый пистолет, шлем и кольчуга, иногда также шашка-«гурда», любимый боевой конь, хранящаяся без употребления очажная цепь и т.п. Для перехода таких вещей (не по наследству) к новому владельцу существует особый освященный обычаем способ обмена подарками. Для пояснения этого обычая мне рассказали следующий недавний случай: один молодой ингуш долго просил другого продать или променять ему на коня дамасскую шашку. Тот все никак не соглашался. Наконец, первый привел к нему во двор оседланного коня, снова стал просить совершить обмен и, когда тот наотрез отказался, сказал: «ну, коли так, дарю коня тебе, а там делай, как знаешь», оставил лошадь и ушел.

Упрямому хозяину шашки, как всегда в таких случаях, невозможно было не отдарить, в свою очередь, просителя. Вечером он прислал за владельцем коня, приглашая его к себе. Тот, уже понимая в чем дело, собрал молодежь-товарищей и отправился к владельцу шашки. Получивший коня зарезал по этому случаю барана, пригласил девушек с гармоникой (у ингушей на гармонике плясовые мотивы играют исключительно девушки), угостил, как следует, своих гостей и после танцев, в конце вечера, торжественно вручил шашку приглашенному. По обычаю, такое угощение сначала устраивает у себя тот, кто первый хочет сделать другому подарок.

Посмотрим, однако, поближе на дом нашего хозяина. Прежде всего вам бросится в глаза несоразмерно большая длина (30–40 аршин) при незначительной ширине (до 6 аршин) этого чисто выбеленного, саманного домика. Несколько дверей и окон с крашеными резными наличниками и ставнями выходят на крытую узкую терраску, идущую вдоль всего дома под одной с ним крышей. Последняя, четырехскатная, крытая красной черепицей, производит на вас приятное впечатление достатка и довольства. Но что это? На крыше нет и следов дымовой трубы! Неужели в этом доме нет никакого отопления? — невольно задаете вы себе вопрос, нагибая голову, чтобы пройти в дверь.

Вы попадаете в узкий, темный коридорчик или, лучше сказать, переднюю, откуда входите в относительно просторную расположенную во всю ширину дома, комнату для приема гостей — «кунацкую», обставленную со всей возможной для ингуша роскошью и уютом, доказывающими «доблесть», т.-е. «джентельменство» ее хозяина. Тут у зажиточного ингуша вы, к своему удивлению, можете увидеть и металлическую пружинную кровать с хорошими одеялами и горой подушек, и венский стулья, и ломберные столики, и большие зеркала, изредка даже граммофон или пианино, к которым часто не умеет притронуться сам хозяин. На стенах, по обычаю, ковер с развешанным оружием, и в рамках замысловато написанные красками и золотом изречения из Корана. Таких кунацких в доме может быть 2–3, в зависимости от числа живущих в нем взрослых мужчин — полноправных участников общего хозяйства.

Эта неожиданно европейская обстановка не особенно приятна для вас, если вы хотите познакомиться с настоящим домашним бытом ингуша, да и для вашего хозяина и моментально собравшихся посмотреть на вас его родственников и знакомых нельзя назвать эту обстановку особенно удобной и привычной. Но ничего не поделаешь: в этом сказывается близость города, а веления моды и хорошего тона здесь, как и везде, мало считаются с требованиями удобства, тем более, что городская обстановка в годы революции и гражданской войны с особенной легкостью перекочевывала в деревню. Кунацкие прежде убирались с большей простотой, но и большим своеобразием. Они строились, совершенно особо от жилища хозяина в виде отдельных небольших домиков. И теперь еще по старому обычаю считается верхом хорошего тона иметь отдельно построенную кунацкую. «Они живут по-настоящему, как настоящие люди живут», говорят про таких хозяев. Кровать, ковер на стене, шкура козла для молитвы, кувшин и таз для омовений, — вот непременные и главные подробности старинного, убранства кунацкой.

Если теперь мы захотим увидеть поближе подлинный быт ингуша в привычной для него обстановке, попросим любезного хозяина провести нас в соседнюю комнатку, которая служит ему для жилья и называется по-ингушски «жилой комнатой» («дахы ца»). Из того же коридорчика, или передней, вы попадаете в маленькую, почти квадратную (3 на 4 аршина) комнатушку. Одну сторону занимает наглухо вделанная в стены деревянная койка, покрытая войлоком; вас, как почетных гостей, сажают на нее рядом с уважаемыми, пожилыми ингушами; более молодые и сам хозяин почтительно толпятся у дверей. Ваши соседи, пожилые ингуши, долго упрашивают хозяина сесть, но он упорно отказывается, как того требуют ингушские правила приличия. Наконец, один из гостей встает, ловит хозяина за рукав и насильно усаживает его на принесенную маленькую низенькую трехногую скамеечку, которая и выполняет в домашнем быту ингушей роль стула.

Молодежь остается стоять тесной кучкой у входа, молча внимая разговорам и исполняя просьбы гостей и распоряжения хозяйка: то проворно приносит и подает тлеющую ветку для прикуривания, то воду для питья в больших фаянсовых чашках, напоминающих нашу полоскательницу, и т. п. Приняв в руку сосуд с водой, гость обязательно предлагает испить сначала другим гостям и только после их отказа сам утоляет жажду. Из той же чашки допивают другие, а если понадобится, принесут воды и вам. При входе старшего по летам или уважаемого человека все встают и садятся снова только после того, как садится вновь пришедший и жестами и просьбами приглашает всех сесть.

Словом, несмотря на всю кажущуюся примитивность ингушского быта, вы замечаете весьма сложный и разработанный до тонкости свод правил вежливости и приличия, одним из основ которого является уважение к старшему по возрасту и к гостю вообще. Вы с некоторым удивлением начинаете чувствовать, что среда, в которую вы попали, совсем не так уж некультурна. Быт ингуша подчинен всяким правилам тонкой обходительности, в, большей степени, чем быт большинства населения наших городов и, во всяком случае, не менее, чем жизнь так-называемого «высшего общества» в культурных странах. Этим и объясняется та выдержка, то уменье непринужденно держать себя на людях, которыми с первого же взгляда так выгодно отличаются ингуши наряду с некоторыми другими кавказскими народностями.

Вот вам, кстати, еще пример тонкой ингушской обходительности. Рассказывают, что в старые времена один ингуш, по имени Кэрцхал (основатель Назрани), случайно заехал как-то к незнакомому кабардинскому князю. Его встретили, как гостя, и провели в кунацкую. Однако пришелец имел необычный и довольно дикий вид. Почти все лицо его было сокрыто густыми волосами, — окладистой бородой и усами огромной величины. У всех, а в особенности у женщин, разгорелось сильное желание узнать, что он за человек и какого он происхождения. Но обычай запрещает беспокоить гостя докучливыми и, может быть, нескромными вопросами.

Дочки князя решили добыть необходимые сведения другим способом. Они поставили перед незнакомым гостем столик с миской, наполненной медом, и «чуреком» (хлебом), а сами стали наблюдать в щелку, как примется гость за еду и что будет при этом с его бородой и усами. Однако, Кэрцхал с честью вышей из испытания и поддержал достоинство ингуша перед кичливым кабардинским князем: он обмакнул сначала кончики пальцев правой руки в мед, смочил ими волосы возле рта, закрутил усы и пригладил бороду так, чтобы дорога в рот сделалась свободной; а затем с аппетитом начал кушать мед, пользуясь вместо ложки куском чурека. У кабардинцев не осталось больше никаких сомнений: конечно, перед ними был человек, привыкший к тонкому обхождению и достойный быть принятым в доме князя.

Если на дворе зима или поздняя осень и дают себя чувствовать холода, не успеете вы расположиться у гостеприимного хозяина, как, смотришь, несколько пар молодых проворных рук уже тащат обыкновенную, столь знакомую вам за годы революции железную печку и охапку хвороста. Печка ставится прямо на земляной глинобитный пол; труба собирается, вставляется в специально проделанное в потолке отверстие и начинает дымить и разгораться. Тут только получаете вы разгадку отсутствия наружных труб на крыше ингушского дома: железная труба такой переносной печурки выходит только на чердак, а в черепичной крыше для выхода дыма просто проделано отверстие. С удивлением вы узнаете, что это неизбежное зло нашей городской жизни времен гражданской войны — железная печка, принято большинством ингушских хозяйств, как последнее усовершенствование в области отопления.

Ингуш доволен экономным расходованием дров, в которых на плоскости давно чувствуется недостаток и быстрым согреванием помещения, а ингушская хозяйка вполне обходится ею при изготовлении блюд ингушской кухни. Для того, чтобы понять это несколько неожиданное, с нашей точки зрения, удовлетворение, следует ближе познакомиться с тем, чему на смену пришла железная печь в ингушском хозяйстве. А это стоит в связи с тем, какие дома строили ингуши у себя в горах до переселения на плоскость и как постепенно учились они строить, в новых условиях, после переселения. Чтобы лучше понять эту историю, давайте расспросим хозяина об устройстве его дома в тех частях, которых мы еще не видели. В другом конце последнего расположена вторая кунацкая или «комната для гостей» и другая такая же «жилая комната», — обе с общей маленькой передней и одним выходом на террасу. Эти комнаты принадлежат женатому брату хозяина.

В середине дома находится еще одна — «комната хозяйства — материнства» (если точно перевести ее ингушское название «ноаныл ду ца») тоже с отдельной дверью на террасу. Здесь помещаются и ночуют дети, девушки, старики-родители, если для них нет отдельного помещения; здесь же хозяйка готовит пищу и производит другие домашние работы. Не старайтесь на первых порах проникнуть в эту комнату. Ингуши сочтут такую назойливость не совсем приличной. Из мужчин в эту комнату заходит только хозяин и его ближайшие родственники. Женщины, по обычаю, вообще стараются молчаливо держаться в стороне от вновь прибывшего чужого мужчины. Даже угощенье подается в кунацкую, большею частью молодыми родственниками хозяина. Если же жена хозяина появляется в кунацкой, чтобы прибрать комнату или постелить постели, долг вежливости предписывает гостю выйти на время из комнаты.

Но, не унывайте, читатель: не пройдет нескольких дней, как с вами освоются и женщины, и дети. Заглянув мимоходом одним глазком в запретную комнату хозяйки, вы, может-быть, увидите, как печет она для вас лепешки, ловким и привычным движением вытирая каждую, о ужас! об исподнюю часть женской одежды. По истечении трех дней обязательный долг гостеприимства кончается, и, если вы остаетесь на иждивении хозяина, вы должны будете принять участие в его хозяйственных заботах. Бойкая ингушская хозяйка с помощью одного-двух русских слов и живой игры лица вступит с вами в беседу: узнает, нет ли у вас туалетного мыла или другой косметики, до которой; увы, и здесь женщины падки, попросит ниток, иголок, спичек и, в довершение всего, предложит вам самому нарубить хворосту для вашей печки… Вы ближе войдете в быт ингушской семьи, но вам придется ближе познакомиться и с ее трудовыми буднями.

Вернемся, однако, к нашему дому. Поразившая нас с самого начала его несоразмерная длина, как вы, может-быть, догадываетесь, зависит от того, что ингушский дом строится шириной всего в одну комнату. Каждая комната имеет отдельный выход на продольную террасу, идущую вдоль фасада, которая заменяет, таким образом, коридор наших квартир. Соединение двух комнат «кунацкой» и «жилой» с помощью маленькой передней с общей выходной дверью, это — уже позднейшее, хотя и очень еще слабое, подражание чуждому для ингуша плану русского или городского жилища с его одним общим выходом через переднюю и коридорным или проходным расположением комнат внутри.

Каждый взрослый мужчина, участник хозяйства, особенно если он женат, имеет право на отдельную с особым выходом комнату и в некоторых зажиточных, больших семействах мы можем наблюдать, как увеличивается длина дома с пристройкой все новых и новых комнат, пока он не обогнет «глаголем» весь двор. Такие жилища, однако, представляют собой уже редкое явление в плоскостной Ингушии, — и взрослый семейный мужчина старается и здесь поскорее выделиться или, по крайней мере, построить себе отдельный дом.

план жилого ингушского дома на плоскости
План жилого ингушского дома на плоскости.

Давайте расспросим, однако, наших новых знакомых, в каких домах жили раньше их предки. Ингуши любят говорить о своих предках. Они наперебой начнут рассказывать вам о том, как прадеды их жили в горах, в каменных башнях. Если вы начнете расспрашивать поподробнее, что это были за башни, то окажется, что большинство жителей плоскости, особенно младшее поколение, никогда в горах не бывало и о старых ингушских башнях имеет довольно смутное представление. Поэтому лучше оставим эти расспросы… Все равно, читатель, уж если мы с вами заехали так далеко, что попали в Ингушию, право, не стоит возвращаться обратно, не побывав хоть раз в жизни в ингушских горах. Ведь, всего каких-нибудь 60–70 верст от Владикавказа, — и вы очутитесь в самом сердце гор, в той таинственной стране «трех селений», откуда происходят все наиболее древние роды современной Ингушии, где оставили они свои башни, храмы и родовые могилы. Только очень немногие из горцев, не ингушей, могут похвалиться тем, что были в этих местах. Итак, решено, едем, — а пока-что расспросим, как появились и начали устраиваться ингуши на плоскости.

По преданию, около 200 лет назад вышел из гор, из селения Онгушт, ингуш, по имени Орцха Кэрцхал, из потомков Малсэга и первый поселился на берегах «матери — Назрани», сердца теперешней равнинной Ингушии. Желая основать здесь поселение, он привел предназначенного для жертвы белого быка и стал молиться. Во время молитвы бык сам стал на колени, и с неба полил дождь, что, по мнению ингушей, было проявлением милости божества и служило предзнаменованием, что эта местность не будет взята с боя врагами. Здесь Кэрцхал и основал Назрань. Сам он был богатырь: руками крутил мельничное колесо и, наложив путы на коня, один поднимал его с земли. За занятую землю воевал Кэрцхал с чеченцами, осетинами и кабардинцами и ни разу не выпустил из своих рук Назрани. Мало-по-малу враги стали водить с ним дружбу, а ингуши стекались к нему из гор и селились около. К своим Кэрцхал был строг: за кражу набивал он колодки на ноги и сажал в яму провинившихся. Умер он бездетным.

Первые поселенцы на новом месте, конечно, попадали в обстановку, не совсем привычную для них. Камня для постройки башен, как в горах, здесь было мало, и приходилось пользоваться примером соседей, издавна живших на плоскости, прежде всего кабардинцев. Первыми домами служили постройки из обмазанного плетня, — заплетаемого на вбитых в землю кольях (так называемые «турлучные» постройки на юге). Двускатная крыша устраивалась из досок и сверху присыпалась землею. Внутренняя сторона такой крыши белилась, как и стены, и служила потолком, так как горизонтально настилаемого потолка в таких домах еще не было. Для сохранения тепла дом выходил фасадом на юг, куда смотрело единственное окно и дверь. Для отопления и приготовления пищи служил простейшего устройства камин с турлучной, обмазанной глиной трубой.

Никаких заслонок, которыми можно бы было закрывать трубу для сохранения тепла в помещении, не было и в помине. Ветер свободно гулял в довольно широкой трубе и по комнате. Нельзя сказать, читатель, чтобы при такой системе отопления температура в помещении зимой, как только переставали поддерживать огонь в камине, была особенно высокая. Теперь для вас станет, может быть, более ясным, почему переход от такого широкотрубого сквозного камина к простой железной печурке следует считать для ингуша более естественным, чем к русской, например, печке, в в то же время все-таки известным шагом вперед. Чтобы окончательно понять это, следует учесть, кроме нужд согревания жилых помещений, чем, как мы видели, ингуш совсем не избалован, еще его топливные возможности и потребности его кухни.

Лесов на плоскости давно нет, и, чтобы добыть хоть немного хворосту, ингуш должен ехать довольно далеко к предгорьям, а кизяки он не готовит, отчасти, как он сам вам скажет, по недостатку скота, отчасти же, говоря по правде, из-за непривычки их делать. Поэтому его очаг должен быть в возможно большей степени экономным в отношении топлива. С другой стороны, в числе ингушских блюд нет ни одного, которое нужно было бы печь, парить, тушить в «вольном духу», доводить до «упрелости», как гречневую кашу, и проч., словом подвергать долговременному воздействию равномерно высокой температуры, что так обычно в излюбленной нами русской кухне.

Даже хлеб ингуш знает только из пресного теста, и хозяйка печет, вернее, жарит из этого теста плоские лепешки. Но, самое главное: ингуш привык есть тотчас, как пища приготовлена, и его супруга заинтересована в том, чтобы с наименьшей затратой дров в любой нужный момент, например, при внезапном приезде какого-нибудь дорогого «кунака», она могла бы разжечь огонь и начать готовить угощение. Все эти соображения говорят не в пользу русской печи в быту ингуша и вполне оправдывают его выбор. Маленькая железная, легко накаливаемая и экономная печка больше подходит к его привычкам и дает возможность готовить все блюда его кухни.

Впрочем, мы заговорились об ингушских кушаньях и не замечаем, что в комнате происходит некоторое движение. Молодой человек с медным тазом, кувшином и полотенцем предлагает вам и другим гостям вымыть руки. Затем, вносят маленький круглый низкий трехногий столик с разложенным угощением на нем (все вместе по-ингушски зовется «шу») и торжественно ставят перед вами. Очевидно, вам предстоит на практике ознакомиться с особенностями ингушской кухни. Хозяин извиняется и просит закусить, пока не поспеет более солидное и почетное, с точки зрения ингуша, кушанье — баранина. Перед вами в центре стола, в большой круглой фаянсовой чашке, какие обычно изготовлялись нашими заводами для Туркестана и других стран Востока, налита золотисто-желтая густая теплая жидкость, в которой вы различаете мелко накрошенную беловатую массу. По краям стола перед гостями разложены плоские круглые лепешки из кукурузной, иногда из пшеничной муки.

Для вас, как для русского, предусмотрительно положена чайная ложка; в стаканы наливается чай. Вы еще соображаете, как приступить к этому невиданному кушанью и что оно из себя представляет, как ваш сосед, пожилой ингуш с белой повязкой вокруг головы, — «хаджи», побывавший в Мекке, — отламывает кусок кукурузного «чурека», как называют на Кавказе выпеченный лепешками хлеб из пресного теста (по-ингушски «сыскыл»), и степенно макая его в поданную жидкость, ловко зачерпывает беловатую массу, отправляя все вместе себе в рот. Другой ваш сосед проделывает то же с помощью чайной ложки, с аппетитом заедая чуреком. Не боясь уже попасть впросак, вы следуете их примеру. Золотистая жидкость оказывается прекрасным, душистым растопленным коровьим маслом, в которое накрошен сыр из соленого коровьего творога.

Все вместе представляет довольно приятное кушанье, относимое ингушами к разряду «почетных», и удобное по быстроте и легкости приготовления. Поэтому оно обычно и подается гостю в виде закуски, чтобы не слишком томить его ожиданием более основательного угощения. Однако, не сочтем ли мы несколько расточительным это блюдо, с нашей о вами точки зрения, читатель? Подумайте только: по крайней мере, фунт или полтора великолепного, столь ценимого нашими городскими хозяйками масла, столько же творогу и все-таки вы чувствуете, что только слегка перекусили. Я уже предвижу, что в вашей голове мелькает мысль о картошке, каше или о чем-нибудь подобном, что потребовало бы меньше масла, было бы экономнее, да и посытнее. Ну, что касается сытности, так это дело привычки, могут вам возразить, но картошка и, вообще, овощи, а также каши, это — самое больное место ингушской кухни, связанное, однако, со всем характером здешнего земледелия.

Нам уже бросилось в глаза еще при осмотре двора, что ингуш, по крайней мере по своим симпатиям и вкусам, все еще больше скотовод, чем земледелец; но огородник он пока плохой или, лучше сказать, он еще совсем не огородник. Из разводимых у нас во множестве огородных растений он постоянно употребляет в пищу только лук, чеснок — и то понемногу, как вкусовую приправу — и в небольших количествах разводит их для домашнего употребления. К картошке еще не всякий ингуш привык, далеко не всякий ее культивирует, и даже тот, кто ее уже сажает в небольшом размере, пока смотрит на нее только, как на допустимую приправу к мясу и, во всяком случае, считает картошку, хотя бы и с маслом, «последним» кушаньем. Конечно, картошка понемногу завоевывает и будет завоевывать стол ингуша, но, вероятно, пройдет много и много лет, прежде чем она, вместе с другими овощами займет и здесь то место, которое ей принадлежит в хозяйстве русского земледельца.

И, конечно, пройдет еще больше времени, пока рядом с мясными появятся, как равные им по «почетности», растительные блюда на столе угощающего своих гостей хлебосольного ингушского хозяина. Пока же ингушская хозяйка готовит кашу редко и только из той же кукурузной муки, иногда поджаренной, а кукурузное и пресное пшеничное тесто дают ей материал для клецок, лапши, подболтки в бульон, «чурека» и лепешек с начинкой из творога, сала, картошки и проч. Во всяком случае, я бы посоветовал в шутку нашим вегетарианцам (сторонникам растительной пищи) попробовать перенести свою проповедь в пределы Ингушии: тут найдется нетронутое поле для их агитационной деятельности и, что ценнее всего, серьезные принципиальные противники.

Если от растительной части ингушского стола мы перейдем к молочным продуктам, то получится совсем иная картина. Здесь ни капли молока не пропадет даром: оно целиком перерабатывается в целую серию разнообразных продуктов. Пресного молока ингуш обычно не пьет, считая его необработанным для употребления в пищу продуктом, но он приготовляет из него масло и два рода сыра, а соленая простокваша, сыворотка и пахтанина (сыворотка из-под сбитого масла) вместе с куском кукурузного чурека служат обычной пищей беднейшему населению Ингушии. Ингушское хозяйство использует, кроме коровьего, также овечье и козье молоко.

Вместе с развивающимся земледелием и упадком скотоводства в быт ингуша давно уже проникают новые явления, но воззрения и симпатии его остаются пока непоколебимыми, поскольку дело идет о таком важном, освященном обычаем обряде, как угощение гостя. Поэтому вы поймете, что ингуш, который и курятник для кур стал делать недавно, а раньше разводил их просто во дворе «на дереве», считает куриные яйца «последним» угощением для гостя. Несколько выше — вареная, специально по этому случаю зарезанная, курица, но и это не «настоящее» угощение. «Настоящий» хозяин в воспоминание о тех временах, когда его предки жили в горах и кормились стадами овец, режет барана, чтобы угостить гостя. Правда, такое угощение на плоскости является уже чрезмерной роскошью и становится все более и более редким.

С тысячами извинений, с жалобами на плохие времена, разорение от гражданской войны и проч. и проч., вас угостят на плоскости сыром в масле, курицей, даже бараниной, но не от специально зарезанного барана и потому не так, как того требует старый обычай. А неумолимый обычай требует, чтобы гостю были поданы «почетные» части туши: разрезанная пополам голова, грудь и налитый салом курдюк. Только в исключительно редких, действительно торжественных в жизни ингуша случаях: свадьбы, примирения с кровником, поминок покойника — еще режутся бараны и соблюдается старый обряд.

Вот, впрочем, несут и для вас на столике угощение: в середине блюдо с вареной бараниной, тут же в миске жидкая сильно посоленная подливка из бараньего бульона с луком или чесноком. На втором блюде — вареные, совершенно пресные на вкус клецки из кукурузного теста, заменяющие всякий иной хлеб. С мясом иногда подается несколько вареных картофелин. Гостеприимный хозяин стоит поодаль и приглашает откушать. Опять самый почетный и старший по летам из гостей приступает к еде и время от времени руками подкладывает вам лучшие по его мнению, куски. Клецки и куски мяса непрестанно макаются в подливку, заменяющую соль. Для вытирания рук от соседа к соседу передается полотенце.

Наконец, с мясом покончено, и вас спрашивают, не желаете ли вы бульона. Как это ни странно, бульон, в котором варилась баранина, не является непременной составной частью угощения. Его подают только в случае вашего желания и всегда после мяса. И пьет его не каждый из гостей. Может-быть, не так далеки времена, когда бульон, как пища, еще просто не существовал для ингуша и выплескивался на землю после приготовления мяса. Если вы не постесняетесь попросить бульона, вы не раскаетесь. Вам подадут большую чашку великолепного, крепкого, обыкновенно несоленого и заправленного только кукурузной мукой бульона. Но вот угощение кончено. Вставать из-за стола не приходится, так как он исчезает с такой же быстротой, с какой появился, и гостям подают воду, чтобы вымыть руки.

После еды гости оживились, языки развязались, и начинается непринужденный разговор на обычные среди ингушей темы. Конечно, почетное место среди них занимают хозяйственные вопросы, — вопросы материальной выгоды или, как они говорят, «пэйды». Суровое прошлое, ожесточенная борьба за жизнь приучили ингуша с большим уважением относиться к этим вопросам. Правда, он еще не совсем привык, да и негде и некогда было ему научиться превращать в общеполезное дело это свое уважение, но все его прошлое, его энергичный и упорный характер позволяют надеяться, что у ингуша здоровые хозяйственные задатки, которые со временем выдвинут его и в области экономического строительства жизни. В этих разговорах не избегнете и вы общей участи: пользуясь тем, что вы не знаете их языка, ингуши, не стесняясь, по косточкам разберут вашу личность, цели вашего приезда, и каждый вынесет свой приговор.

Узнав, что вы женаты и имеете детей, что должность ваша самая незаметная, что жалованье вы получаете немного, — что земли и своего хозяйства у вас нет, приехали вы не для раздачи мануфактуры или покупки и продажи, но интересуетесь ингушским народом, его обычаями, историей, языком и т. д., — большинство решит: «пэйды бац, дзиэн дац» — «пользы нет и вреда нет», и, продолжая оказывать вам полное внимание, как гостю, оставит всякую надежду на вас, как на делового человека. Другие, немногие, скажут: «пэйды бу» — «есть польза для всего ингушского народа». Нас слишком мало знают среди настоящих русских там, далеко, в России, а соседи: казаки, осетины, кабардинцы, даже родственные нам по языку и обычаям чеченцы, нас недолюбливают и рассказывают о нас много неверного и пристрастного. Давно пора вам, русским, и вашим ученым ближе поинтересоваться нами и помочь нам.

Они, эти, большею частью, молодые ингуши, так или иначе соприкоснувшиеся с русской школой и русской жизнью, будут жаловаться вам на отсутствие письменности на ингушском языке, на нужды ингушской школы, литературы и учителя. «Ингушский язык, это — самый трудный язык на свете», неожиданно скажут некоторые из ваших новых знакомых. «А между тем, только через родной язык легче всего научить отсталого ингуша, как лучше устроить свою жизнь. Мы не знаем, будет ли когда-нибудь на ингушском языке школа второй ступени, но начинать учить ребят необходимо на роддом языке: это ясна для всех. Ингушский язык — очень трудный язык; у нас много таких слов, которых ни один русский выговорить не может, и ни один другой язык на всем свете не походит на наш.

Немного понимать мы можем только соседей-чеченцев. Различие между нами такое же, у вас между украинцами и русскими (великоруссами). Но от чеченцев мы совсем отдельный народ». И вот для такого-то языка, который сами ингуши признают труднейшим на свете, надо было придумать подходящую азбуку, такую, чтобы легко можно было писать и чтобы всякий мог прочесть и понять, что написано. Это совсем не так просто, как думает читатель. Ведь это совсем не то, что пользоваться готовой азбукой, созданной тысячу лет назад и на протяжении этого тысячелетия руками миллионов писцов-тружеников шлифовавшейся и притесывавшейся и, наконец, оказавшейся пригнанной к русскому языку, как притертая пробка к хорошему горлу. Но и за это дело сами, никого не спросясь, взялись ингуши с обычным для них увлечением. Одни придумали писать русскими буквами, а когда букв не хватало, то ставили над подходящими, как им казалось, русскими буквами точечки, черточки, запятые, ударения и сверху и снизу. Строки выходили такие, как будто над буквами мухи сидели, — и наши изобретатели были довольны.

Но вот беда, возьмет такую рукопись другой грамотей и ничего в ней понять не может. То, что казалось подходящим одному, для другого совсем не подходит: он вместо точек ставит черточки и не снизу, а сверху, — и ни одного слова не может прочесть новый грамотей из того, что написал его приятель. Потом стали за это дело браться поосновательнее: один изобрел алфавит из арабских букв, другой — из русских, третий — из латинских, а четвертый совсем особенные буквы придумал: «язык особенный — и буквы должны быть особенные». Видят ингуши, что дело серьезное и хорошее, да беда в том, что проектов ингушской азбуки представлено слишком много, а как выбрать из них лучший, никто не знает. Конечно, больше всего в этом деле понимают сами составители азбук, раз уж они трудились над этим вопросом и многие из них — уважаемые люди и из хороших фамилий… Да вот беда: уж очень упрямы эти составители, — стоит каждый на своей азбуке и баста! Кроме своей, ни о какой другой и слышать не хочет.

Бились, бились ингуши, решали и перерешали, и партийный комитет и Наркомпрос занимались этим дедом, — наконец, решили, — выбрали латинский: «во-первых, латинский алфавит принят во всей западной Европе: у немцев, французов и англичан; во-вторых, составитель его — ученый человек, по-русски знает и всю русскую науку прошел, «настоящий» человек (высшая похвала в устах ингуша). И как-раз недавно ездил с такими же вот, как и вы, чудаками-русскими в горы ингушскую старину записывать и насчет азбуки с ними советовался»… Порешили, наконец, на этом и сейчас же начали газету «Свет» на ингушском языке издавать и книжки готовить. Заурбек М., составитель азбуки, даже первую игранную недавно с большим успехом драму на ингушском языке написал: «Похищение невесты».

В газету скоро наладились корреспонденции с мест, пишут много и, так как никаких правил правописания нет, разобрать написанное бывает очень трудно. Но главное сделано — положено начало. Стремление к просвещению, желание писать и читать на своем родном языке у многих ингушей большое. Будем надеяться, что при живом участии самою ингушского народа и при помощи со стороны ученых, изучающих кавказские языки, молодая ингушская письменность перешагнет и через другие трудности, стоящие на ее пути: разработает учебники, обогатит язык новыми словами и названиями, которых ингуши до сих пор не знали, но без которых им не обойтись в ингушской газете и книге; наконец, подготовит ингушей-учителей, которые укрепят ингушскую школу.

Чтобы дать вам понятие, читатель, об этих незнакомых вам трудностях, остановимся на некоторых из них: ингуш, умеющий говорить по-русски, назовет свой язык трудным — и, отчасти, он прав, потому что ингушский язык богаче русского некоторыми способами выражения, но очень беден и неудобен, когда дело доходит до таких понятий, которых история Ингушии не знала. По-ингушски в одном-двух словах можно выразить такие оттенки мысли, которые в русском языке потребовали бы многословных и долгих пояснений; но наряду с этим в ингушском языке нет, например, таких простых слов как «приказать» или «просить», потому что отношения между людьми, выражаемые этими словами, появились у ингушей лишь недавно и сложились иначе, чем у нас, русских; поэтому ингуши обозначают их просто словами «говорить», «сказать».

Возьмем даже такое простое, казалось бы, выражение, как «ингушский язык» или «родной язык». Когда с нарождением ингушской письменности и школы на родном языке в этом названии встретилась надобность, неожиданно, может быть, для самих ингушей оказалось, что на их языке подходящее выражение отсутствует, и пришлось придумывать новое название «неаны мотт» — «материнский язык». Конечно, по-ингушски можно было бы сказать в этом смысле «вэй мотт» — «наш язык», но тут выяснилась одна очень любопытная особенность письменности, на которую мы, русские, просто не привыкли обращать внимания. Выяснилось, что не все то, что удобно в устной речи (в разговоре), может быть понятно и на бумаге, — в письме или книге.

Пока ингуши в разговоре друг с другом будут называть свой язык «нашим языком», они будут прекрасно понимать друг друга и поводов к недоразумениям не будет, но как только вы начнете употреблять это выражение в книге, где речь может итти о многих других языках и читателем может быть и не ингуш, так сейчас же вы поймете все неудобство, а иногда прямую невозможность такого способа выражения. Но позвольте, спросит читатель, ведь вы же сами все время говорите об «ингушском» языке, ведь, существует же название «ингуш»? В том-то и дело, что «ингуш» — название, которое ингуши впервые узнали от русских, и других своих соседей. Сами ингуши себя так не называют. «Но ведь называют же они себя как-нибудь? Ведь, не может же быть такого народа, который не отличал бы себя от других особым названием!». Погодите удивляться, читатель, и такие народы на Кавказе существуют.

Здесь мы имеем совсем иные отношения между племенами, чем те, к которым мы привыкли в России, в Европе. Для примера расскажу вам такой случай: в одном из ингушских аулов встретил я молодого человека родом из крайней нагорной области, Чечни, нанявшегося на лето пастухом к нескольким ингушским хозяевам. Молодой человек с большим воодушевлением исполнил нам несколько своих родных песен, язык которых, по отзывам слушателей-ингушей, очень мало отличался от их собственного и не походил на чеченский. Заинтересовавшись и желая проверить, не живут ли в этом ауле ингуши, каким-либо образом забравшиеся так глубоко в Чечню, я стал при помощи моих собеседников расспрашивать юношу, кто он, к какой народности он сам себя причисляет и кто живет в его ауле.

Прежде всего оказалось, что вопрос о народности (национальности) перевести на ингушский язык было невозможно, и долгое время юноша просто не понимал, чего от него хотят. Наконец, когда его прямо спросили, кто он, ингуш или чеченец, он ответил, что он Сандыкой как и все жители его родного аула, наречие которых совершенно одинаково с его собственным. И ничего больше мы от него добиться не могли. «Сандыкой» же было название его родного аула и вместе с тем «фамильное» прозвище рода, населявшего этот аул. Таким образом, мы должны считаться с тем, что на Кавказе есть еще отдельные аулы, говорящие на языке соседей, но не сознающие своей национальной (всенародной) принадлежности; есть целые народы, говорящие одним языком и не имеющие для себя и своего языка особого названия.

Ингуши сами себя называют «галгай», но язык свой именовали до сих пор просто «наш язык», так же, как чаще и себя зовут: «наш народ». У них уже есть особое национальное имя, но они обычно не употребляют его по отношению к своему языку. Говорить «галгай мотт» — галгайский язык — не принято. Не правда ли, это удивительно с нашей с вами точки зрения, читатель, но все эти явления имеют свое глубокое объяснение. Очевидно, ингуши говорили на родном языке и называли его «нашим языком» прежде, чем сознали себя единой национальностью (народностью) и прежде, чем у них привилось слово «галгай» в этом общенациональном (общенародном) значении. Ингуши, как и многие другие народы Кавказа, вместе с их языками по происхождению считаются очень древними, но в то же время они — младенчески-юные, а отчасти еще совсем не родившиеся народности, «национальности», которые часто не успели еще выработать и особого названия для такого нового в их быту явления, как национальное единство.