Кровная месть в Ингушетии 20-х годов

кровная месть и начатки феодализма, кровная месть и разложение рода — ее экономическое и политическое значение, комиссия по примирению кровников 1920 года, обряд примирения, "воровские адаты", кровная месть и международное право

Мы видели в третьей главе, как в горах некоторые ингушские роды, которые назывались «галгаями», начали захватывать власть над другими родами. Они собирали с подчиненных дань скотом или частью урожая, селили рабов и пленников на своей земле, заставляли их помогать себе в нападениях на врагов и строили военные башни, чтобы еще больше укрепить свою власть. Подчиненные им роды могли тоже иметь своих подчиненных и рабов.

Рабами становились взятые во время нападений на соседние племена пленники, найденыши или безродные беглецы; назывались они по-ингушски «лэй» от осетинского слова «лаг» — человек. Отсюда по старой памяти и делят теперешние ингуши все свои «фамилии» на 4–5 сортов. К самому последнему сорту относятся потомки «рабов рабов», т.-е. рабов, принадлежащих тем «фамилиям», которые, в свою очередь, были подчинены другим.

Богатые и сильные роды, конечно, стремились еще более усилиться, подчинить себе как можно больше других «фамилий». И обычай кровной мести они приспособили в это время к своим интересам. Главные роды пользовались кровной местью, чтобы сильнее укрепить свою власть над ответчиками. В это время и установились строгие правила, по которым можно устраивать нападения на дом убийцы. Установились и все те выкупы, которые убийца и его родственники выплачивали роду убитого и тем покупали себе жизнь и безопасность. Выплачивались эти суммы частью сразу, частью ежегодно. В конце концов, такие выплаты могли превратиться в постоянное подчинение виновного рода, который платил как бы дань своим мстителям.

В таких условиях роду мстителей, если он был достаточно силен, даже невыгодно было приводить в исполнение свою месть, т.-е. по-настоящему убивать убийцу. Пользуясь своим правом обиженного и угрожая войной, ему выгоднее было получить как можно больше пользы с обидчиков. Поэтому в старые времена в горах нападение на дом убийцы делалось не столько для того, чтобы его действительно убить, сколько для получения с него возможно большей платы за кровь. Мстители легко соглашались на то, чтобы убийца за ежегодную плату покупал себе право безопасно ходить по своему двору или работать на своем участке.

Выгода пользоваться правом обиженного для подчинения другой «фамилий» была настолько велика, что иногда (в редких, правда), случаях) устраивались даже подложные убийства сородичей, чтобы только как можно больше получить с виновного рода (см. выше стр. 74–75). Словом, нарождавшееся в горах подчинение одних родов другим, которое мы можем назвать начатками феодализма, превращало и кровную месть в одно из средств такого подчинения, которым сильные роды пользовались в борьбе против слабых.

Не то получилось после переселения ингушей на плоскость. Здесь они должны были с трудом перестроить все свое хозяйство и от скотоводства переходить к земледелию. В то же время на плоскости на ингушей стали давить со всех сторон более сильные соседи. Они старались подчинить ингушей своей власти и наложить на них дань, а иногда просто хотели отобрать себе ингушские земли. Особенно сильными и опасными врагами были здесь кабардинские князья. В войнах против горцев они пользовались помощью русских войск. Это заставило ингушей и других горцев, боровшихся с кабардинцами, просить русских принять и их в свое подданство. И около ста лет назад ингуши стали под русскую власть. На ингушской земле русские войска построили крепость, а вокруг нее начал мало помалу расти город Владикавказ.

Ингуши начинают возить в город на продажу свои продукты и от прежнего счета имущества на скот переходят в счету на деньги. У них понемногу заводятся свои богачи, — лавочники, мелкие скупщики хлеба и проч. В это же время через своих соседей-чеченцев ингуши принимают новую веру, мусульманство. Появляется ингушское духовенство, «муллы», которые тоже накапливают денежные средства и распространяют свое влияние в народе. Наконец, некоторые ингуши начинают служить у русских стражниками, мелкими чиновниками, попадают на военную службу, и немногие из них выходят через военные школы в офицеры и даже в генералы. Всем этим вновь выдвигающимся капиталистам, духовенству, чиновникам невыгодно было, по старой памяти, подчиняться другим родам и помнить о своем низком происхождении.

И вот в новых условиях жизни на плоскости старое феодальное подчинение одних родов другим быстро исчезает. Здесь все ингушские роды как бы уравниваются друг с другом в происхождении и правах. Поэтому и нет нужды строить здесь каменные башни для укрепления родовой власти над другими «фамилиями». Только первый выселенец из гор Кэрцхал по старой привычке построил высокую боевую башню и жилую «галы», возле Назрани, где потом жили его потомки Мальсаговы. После него никто уже не строил башен на плоскости. Быстро исчезла и та доля власти, которою пользовался Кэрцхал и ближайшие его потомки над селившимися возле Назрани ингушами.

От прежнего феодализма — подчинения одних родов другим — у теперешних ингушей сохраняется только тот интерес и та щепетильность, с какими они и сейчас еще разбираются в древности и высоте происхождения своего рода и других «фамилий». В хозяйстве ингушский род давно разбился на отдельные самостоятельно-хозяйствующие семьи. Несмотря на родовой счет родства, ингуши все больше переходят к родству чисто-семейному. Родовые связи сейчас сохраняются у ингушей больше по старой памяти, как единственный доступный им способ коллективной взаимопомощи в тяжелых условиях малоземелья и бесправия. Лучше помнят об этих родовых связях в городах; на плоскости же родовой быт не имеет почти никакой опоры в действительной жизни.

Однако, кровная месть не исчезла с переселением на плоскость и живет среди ингушей и сейчас. Но в новых условиях жизни изменился и этот обычай. Случаи кровной мести на плоскости не стали реже и мягче, как можно было бы ожидать. Наоборот, они приняли здесь даже более беспощадный, более ожесточенный характер, чем раньше. Случилось это вот почему.

Мы уже говорили, что подчинение одних родов другим исчезло на плоскости. Поэтому теперь невозможно стало, угрожая кровной местью, подчинять виновную «фамилию» и тем укреплять силу и «славу» собственного рода. Сам род распался на отдельные семьи, которые стали жить чересполосно вперемежку с другими родами в больших плоскостных аулах. Поэтому сильно сократился и перечень членов рода, которых можно было облагать выкупом в пользу мстителей. Вместо выкупа с каждого из «однофамильцев» до 10 поколений включительно («вошил»), теперь стали брать только одну «плату за кровь» с самого убийцы и его семьи («пхя») и некоторые другие выкупы с действительных участников убийства (например, «халхание» и проч.).

Забывается также обычай нападать целым родом на дом убийцы сейчас же после преступления. Это станет понятным, если припомнить, как жили ингуши в горах. Они селились там маленькими аулами. Каждый такой аул населяли обыкновенно члены только одного рода или несколько родственных друг-другу родов. Поэтому нападения не вредили интересам посторонних родов и касались только самих враждующих. Не то получилось на плоскости. Здесь в большом ауле рядом часто живут представители совсем чужих друг-другу «фамилий». Нападение, беспорядочная стрельба, поджоги строений и проч. теперь мешают спокойной трудовой жизни всех соседей.

Во время такого нападения могут оказаться убитые и раненые из посторонних родов и может начаться пожар во всем ауле. За убийства и пожары будут отвечать участники нападения. Из выгодного положения мстителей они могут оказаться тогда в опасном положении преследуемых. Поэтому в плоскостных аулах, к общей выгоде всех жителей и самих мстителей, исчезает обычай устраивать открытые нападения на дом убийцы. Если же такие случаи где-нибудь и происходят, то обычно усилиями соседей и уважаемых стариков аула быстро прекращаются, ко всеобщему благополучию. Наконец, на плоскости стала бороться с таким «нарушением общественного спокойствия» и русская власть. Естественно, что вместе с нападениями на дом исчезают и те выплаты, которые прежде собирались во время таких нападений («хиелым» и проч.). Даже самые названия их забываются на плоскости.

Итак, мы видим, что число выплат за кровь теперь сильно уменьшилось; сократился и перечень плательщиков из «фамилии» убийцы; роду мстителей уже не дано возможности увеличивать свою силу и «славу» подчинением враждебной «фамилии». Поэтому становится менее выгодным и менее «почетным» получать выкупы за смерть родственника. Правда, с тех пор, как ингуши научились считать не на скот, а на деньги, стала расти и величина выкупа за кровь («пхя»). На памяти теперешних ингушей — лет 20 тому назад — этот выкуп составлял 310 рублей деньгами, 1 корову, 3 верховых лошади (из них одна под седлом), воз белого печеного хлеба и рублей на 30 золотых или серебряных монет для обряда побратимства.

Лет 10 тому назад величина выкупа изменилась. Один богач из селения Назрани убил другого ингуша и вынужден был скрываться в своем доме от мстителей. От этого денежные и торговые дела его пришли в упадок. Не желая дольше терпеть убыток, он предложил 2 тысячи рублей в виде выкупа за кровь, чтобы мстители скорее согласились на примирение. Когда об этом узнали другие ингуши, они стали отговаривать богача, прося его не предлагать такой большой суммы, так как тогда всем ингушам-убийцам придется платить столько же при примирениях. Однако, богач не послушался и примирился, уплатив 2 тысячи рублей вместо трехсот десяти. С тех пор и установилась плата за кровь в 2000 рублей и одну корову, так как, по обычаю, цена за жизнь ингуша должна быть одинакова для всей Ингушии. Затем цена за кровь стала вновь повышаться во время падения денег в годы войны и революции и к 1920 г. дошла до 500 тысяч рублей советскими дензнаками плюс та же непременная корова для угощения мстителей («даар-малар»).

Но увеличение суммы «платы за кровь» не могло заменить ингушу тех выгод, которые прежде приобретала в горах его «фамилия». В новых условиях жизни он сохранил еще прежние «феодальные» вкусы. По старой памяти он больше всего ценит вооруженную борьбу за свои интересы и считает постыдным продавать это право за деньги.

Тяжелые условия жизни, в которые поставила ингушский народ русская власть только еще больше обострили эти вкусы. В своей массе ингуши не имели возможности торговлей или развитием земледелия улучшить свое положение. И рядовой ингуш научился ненавидеть наряду с русской властью и те способы, какими торговец, ростовщик или кулак наживает свое состояние.

Единственным «честным», по его мнению, средством борьбы за лучшую жизнь была давнишняя, унаследованная им еще из гор привычка пускать в ход оружие. А тяжелые условия жизни могли только ожесточить ингуша. Напряженная жизненная борьба сделала его до крайности подозрительным, вспыльчивым и обидчивым.

Поэтому ингуш с особенной охотой пускает в дело свое крайнее средство борьбы всякий раз, как чувствует свои интересы нарушенными, как только ему кажется, что, наконец-то, он поймал врага, настоящего виновника всех своих бед. Кого же и считать таким врагом, как не убийцу одного из близких родственников! На него и готов обрушить всякий ингуш весь свой гнев, всю свою обиду, накопленную за все невзгоды его жизни в бедной и тесной Ингушии, где население задыхалось от безземелья, налогов и бесправия, где от тесноты постоянно и больно сталкивались интересы ее жителей.

Теперь нам становятся понятными те сложные причины, которые привели к особенному расцвету кровной мести в плоскостной Ингушии. Старые обычаи, смягчавшие и упорядочивавшие кровную месть в горах, на плоскости под влиянием новых условий жизни разрушились. Тяжелые экономические условия обострили на плоскости борьбу за существование между отдельными ингушскими семьями. Поэтому и кровная месть сделалась здесь одной из форм этой борьбы, особенно ожесточенной в тот исторический момент, когда взамен распадающегося старого быта никакого нового устойчивого бытового порядка в Ингушии еще не создалось.

По нашим наблюдениям, как раз представители наиболее отсталых (в новых условиях) родов принуждены чаще прибегать к этому способу борьбы за свое существование.

Именно обострением жизненной борьбы и объясняется тот факт, что в современной Ингушии получить согласие мстителей на примирение становится почти невозможным даже в случае неумышленного убийства. Поэтому вместо открытого и довольно безобидного нападения на дом, как было раньше в горах, месть принимает здесь характер постоянного выслеживания, неожиданных нападений, засад, перестрелок во время случайных встреч и пр. Самый круг мстителей также сокращается: он все чаще и чаще сводится к силам одной семьи убитого. Вследствие этого кровная вражда все более приобретает характер мести семьи семье и в ней в редких, правда, случаях начинают принимать участие далее женщины.

С другой стороны, ближайшие родственники убийцы, живущие отдельным хозяйством, уже не получают безусловного права откупиться уплатой «вошил» и, так как этот род выплаты исчезает, также подвергаются непримиримому мщению. Словом, месть становится постоянной фактической травлей, постоянным выслеживанием виновных, от которого последним приходиться отсиживаться буквально в четырех стенах родного дома.

Особенно тяжело положение кровника, если мститель живет с ними в одном ауле, где-нибудь по соседству. В этом случае он подвергается постоянной смертельной опасности даже в своем собственном дворе. Невидимые глаза врагов все время следят за ним, и стоит ему днем показаться из дому, как он тотчас же может попасть под обстрел своих мстителей. Конечно, никаких хозяйственных работ нести такой несчастный кровник не может. Он выбит из колеи трудовой жизни и часто, как добровольный узник, должен долгие годы сидеть в стенах своего жилища. Мне рассказывали про одного ингуша, сделавшегося кровником своего соседа по аулу. Дворцы их лежали рядом, и мстители держали двор врага под постоянным наблюдением. В продолжение пятнадцати лет несчастный должен был днем сидеть в четырех стенах. Лишь в темноте и то с величайшей осторожностью мог он выходить во двор. Ложась спать, он каждую ночь заваливал отверстие окна каменной плитой, укрепляя ее железной цепью, чтобы мстители не убили его выстрелом через окно.

Однако мстители не ограничиваются преследованием одного убийцы. Если долго не представляется случая убить его самого, мстители намечают себе другую жертву из ближайших его родственников: родных братьев, сыновей или дядьев, двоюродных братьев или племянников. И они подвергаются таким же нападениям и обстрелам из засады даже в том случае, если живут отдельным от убийцы хозяйством. Эти нападения служат знаком того, что мстители наметили этих родственников заместителями убийцы из-за невозможности отомстить ему самому. Поэтому и ближайшие родственники убийцы должны бросать свое хозяйство и прятаться в своих домах.

Таким образом, целые семьи оказываются как-бы на осадном положении и лишаются возможности вести трудовое хозяйство. Если считать, что средняя ингушская семья составляет шесть человек, то в каждом случае кровной мести со стороны ответчиков по крайней мере две семьи подвергаются кровному преследованию, т.-е., считая женщин и детей, двенадцать человек находятся или под хозяйственным бойкотом (женщины, дети и старики), или в осаде, в постоянной смертельной опасности (их кормильцы — взрослые мужчины).

Однако, кроме этих двенадцати человек по крайней мере, еще столько же их более дальних родственников подвергается бойкоту со стороны родственников убитого, т.-е. с ним не имеют никаких общих дел, не говорят и проч.

Помимо рода убийцы, в среде мстителей все принимающие участие в мести тоже оказываются оторванными от спокойных трудовых занятий. А число мстителей обычно даже больше числа ответчиков. Они должны тратить значительную часть своего времени на то, чтобы выслеживать и подстерегать врагов. Хозяйственный же и деловой бойкот, в котором со стороны мстителей принимает участие еще большее количество родственников, конечно, столь же стеснителен и невыгоден для них самих, как и для тех, против кого он направлен.

Можно считать, что в каждом случае кровной мести страдают хозяйственные интересы, круглым счетом, 50 человек ингушского населения.

Выбитые из колеи семьи и работники часто бывают вынуждены добывать средства к жизни воровством, грабежами и т. д. Так, случаи вражды, касающиеся на первый взгляд только враждующих фамилий, на самом деле глубоко затрагивают хозяйственные интересы всей Ингушии и даже соседних народов.

Случаи кровной мести щедро накапливались у ингушей в годы национального гнета. На смену немногим, заканчивавшимся примирением, возникало по нескольку новых убийств. И к 1919 году общее число случаев кровной мести по всей Ингушии достигло очень большой цифры — целых ста пятидесяти случаев! Из них около ста имело своей причиной убийство и потому отличалось особой непримиримостью. Можно считать, что к этому времени на каждые 10–15 человек ингушского населения приходился один, так или иначе замешанный в кровных делах.

Конечно, с первых же дней своего существования ингушская советская власть не могла пройти мимо этого явления, нарушавшего трудовую хозяйственную жизнь страны.

С пережитками родового быта этой власти пришлось столкнуться сейчас же после ее появления. Ингуш в горах не знал еще над собой никакой единой государственной власти. Там намечалось только господство нескольких наиболее влиятельных «фамилий», и установились некоторые общепринятые для всех ингушей обычаи. Однако, каждый род, в особенности после так называемого «освобождения рабов», еще считал себя вполне независимым и свободным, имеющим право ответить вооруженным отпором на всякое посягательство со стороны. Каждый род в горах, как теперешние так называемые «независимые» государства, считая, что он ведет свою самостоятельную, «иностранную политику», воевал, заключал мир и союзы с другими родами и привык подчиняться только обычаям, подкрепленным вооруженными силами.

На плоскости, с исчезновением остатков феодализма и распадением рода на семьи, это право вести равноправную «внешнюю политику», «право» войны и мира, стало еще дробнее и стало все больше переходить даже к отдельной семье. Правда, необходимость общей борьбы за ингушскую землю приучила ингушей в некоторых исключительных случаях объединяться, забывать или на время откладывать свои родовые и междусемейные раздоры и вести общую войну с иноплеменными врагами. Так, во время борьбы с Деникиным ингуши объявили всенародную войну, которую их муллы благословили, как «газават» — «войну против неверных». На время этой войны были отложены все кровомщения, все личные или родовые обиды и столкновения внутри ингушского народа.

В таких случаях общенародной опасности каждый ингуш привык беспрекословно подчиняться своему выборному командованию. Однако, когда он переходит на мирное положение, когда всему ингушскому народу не угрожает непосредственной опасности, все поведение и взгляды ингуша сразу меняются. В условиях мирного существования он видит во всяком другом ингуше, какую бы высокую должность он ни занимал, прежде всего совершенно равноправного себе представителя такой-то «фамилии». В ингуша глубоко внедрился взгляд, что другой такой же, как и он, ингуш не может насильственно навязать ему ничего, что стеснило бы его свободу или, тем более, причинило ему ущерб.

В противном случае насильник должен понести кровную ответственность перед обиженным. Поэтому, если речь идет о каком-либо принуждении, уплате налога или выполнении обязательств, договориться об этом с ингушами иногда бывает гораздо легче русскому, чем ингушу, хотя бы и представителю власти. Ведь с русскими ингуши встретились только после выселения на плоскость, когда стали ослабевать среди них многие старые обычаи. Сами русские не имели никаких следов родового деления и кровной мести. Поэтому кровная месть у ингушей на русских не распространилась. Наоборот, со своими старыми соседями-горцами: осетинами, чеченцами и даже кабардинцами, ингуши считались родством, водили дружбу («куначество»), а при случае расплачивались кровной местью. Сказанное лучше всего пояснить примером.

В 1920 году мне пришлось ехать с ингушем М. по горам Ингушии. Мой спутник, получивший русское образование, хорошо говорил по-русски и имел вид городского жителя. В те времена нам приходилось с большим трудом по открытому листу доставать себе лошадей. Когда мы остановились в ауле Эрш и отпустили доставивших нас лошадей обратно, оказалось, что достать здесь лошадей было невозможно. Несмотря на все хлопоты приютившего нас ингуша, жители аула наотрез отказались дать перевозочные средства. Тогда, по совету самого хозяина, мой спутник-ингуш должен был выдать себя за русского красноармейца. Он пошел с нашим хозяином, как с переводчиком, и поиски их тотчас же увенчались полным успехом.

Для русских лошади были моментально найдены. Выехав на этих лошадях из аула, мы по дороге встретили 2-х молодых ингушей, которые присоединились к нам и оживленно о чем-то между собой говорили. Как потом передал мне мой спутник, они обращались ко мне, приняв меня за ингуша, с такими примерно словами: «Мы знаем, что один из вас ингуш, хотя и выдает себя за русского. Вот взять бы да столкнуть его в реку, чтобы он не был заодно с русским против нас, ингушей!» и т. д., в том же духе. Приехав в самое сердце ингушских гор, аул Эагикэл Хамхинского общества, нам пришлось повторить тот же маневр, чтобы добыть вьючных ослов для доставки в горы нашего багажа.

Когда же после прибытия багажа ингуш М. не стал уже больше скрывать своего «инкогнито», обманутые жители пришли в большое негодование. Некоторые из них прямо наседали на моего спутника, говоря: «Да знаешь ли ты, что имеешь дело с такими-то (имярек), представителем такой-то фамилии!. Да знаешь ли ты, что тебе придется дать мне удовлетворение за этот обман!» И только достаточно энергичный и решительный ответ моего спутника, что он — М., и готов дать удовлетворение во всякую минуту, несколько успокоил представителей обиженных «фамилий».

Можно представить себе, насколько трудны были первые шаги ингушской советской власти в этой стране, привыкшей подчиняться русскому царскому управлению только как насилию, навязанному ингушскому народу со стороны. То, что советская власть состояла из самих ингушей, столько же облегчало, сколько и затрудняло задачу управления. Например, организовалась в Ингушском Назрановском округе милиция из ингушей. Однако все действия ее с самого же начала оказались опутанными боязнью кровной ответственности. Поручено, например, ингушам-милиционерам арестовать кого-нибудь. Если бы арестуемый был каким-нибудь безродным беглецом из дальних аулов, или чеченцем, осетином, грузином или даже русским, — достаточно одного-двух ингушей для ареста, и действуют они в этих случаях достаточно быстро и решительно.

Но если арестуемый ингуш, да к тому же из какой-нибудь многочисленной, влиятельной «фамилии», то даже внешний вид милиционеров, отправляемых на такое неприятное дело, ясно отражает их невеселое настроение. Здесь следует припомнить, что еще в старое время при русской власти существовал у ингушей следующий обычай. Если должностное лицо из ингушей (наприм., старшина сельского общества) намеревалось арестовать просто какого-нибудь безродного беглеца, нашедшего приют в доме ингуша, то оно заранее должно было предупредить хозяина дома при 2-х свидетелях, что в случае требования властей ему придется арестовать этого человека. Если же арест производился без предупреждения, то должностное лицо из ингушей подвергалось кровной мести со стороны хозяина дома, где жил беглец.

Предупреждать теперь лиц, которым грозит арест, ингуш-милиционер, конечно, не имеет права. Этим он нарушил бы свой долг и дал бы возможность преступнику скрыться. Однако, идет он на такой арест без всякого воодушевления. Ингуш-милиционер в этом случае боится, что родственники арестуемого скажут ему: «Ты знаешь ли, что ты имеешь дело с такой-то фамилией? Смотри, ты отвечаешь нам за жизнь нашего брата». И в случае смерти или тяжелого наказания арестованного, его родственники объявят кровную месть тому, кто его арестовал. Поэтому, отправляясь на такое неприятное дело, ингуши-милиционеры двигаются вяло и нерешительно. Идут они обыкновенно группами по 5 человек («на миру и смерть красна»), чтобы по крайней мере дробнее разделить ответственность. Наблюдая их в этом положении, мне всегда приходило в голову, что они как-будто связаны невидимыми путами и путы эти — боязнь кровной мести, одного из наиболее крепких еще обычаев, сковывающих жизнь ингуша.

Когда дело идет о кровной мести, ингуш не признает никаких заслуг врага, не считается ни с его имуществом, ни со служебным положением, ни даже со степенью его вины. В 1921 году произошел следующий случай. Один из ингушей, занимавший руководящий пост в ингушской (окружной) милиции (в одном из аулов плоскостной Ингушии), уехал о места службы в отпуск на 1 месяц в свой родной аул. Прошло 2 месяца — уехавший не возвращался. Ему было послано предписание возвратиться к исполнению служебных обязанностей. Прошел еще месяц, — об уехавшем не было ни слуху, ни духу. Тогда по распоряжению ингушской власти был послан наряд милиции, чтобы арестовать пропавшего, как дезертира.

Посланные застали в его родном ауле следующую картину: оказалось, что за день до приезда упомянутого ингуша в родной аул, младший брат его, мальчик лет пятнадцати, нечаянно убил сына соседа. Тот немедленно объявил кровную месть, и приехавший на отдых служащий сразу перешел на осадное положение в своем собственном доме. Вынужденный отсиживаться в четырех стенах, он не имел возможности не только вернуться в срок на службу, но и вообще потерял надежду когда-либо выйти из своего невольного заключения. Мститель, конечно, и слышать не хотел о какой-то там службе. Для него ответственный руководитель милиции был просто одним из ближайших ответчиков за смерть сына.

Вот еще другой случай этого рода. В 1921 году один ингуш из влиятельной «фамилии» был арестован, доставлен во Владикавказ и приговорен к смерти. Приговор был приведен в исполнение.

Собравшаяся немедленно на совет молодежь этой «фамилии» тотчас же объявила одного из виднейших ингушских работников, З., занимавшего пост председателя ЦИК Горской республики, ответственным за жизнь казненного, так как арест был произведен во время выступления первого на митинге. Была устроена засада, и пред. ЦИКа подвергся обстрелу мстителей. По счастливой случайности он, однако, не пострадал. Только благодаря энергичному вмешательству наиболее влиятельных общественных и партийных работников удалось безболезненно ликвидировать этот случай. З. должен был примириться с мстителями, уплатив все причитающиеся выкупы.

Сказанного достаточно, чтобы составить ясное представление о тех трудностях, которые встретила на первых же порах своего существования советская власть в Ингушии. Первые попытки ее наладить государственную жизнь округа, населенного ингушами, должны были преодолеть силу укрепившихся в ингушском народе обычаев и воззрений. Самым крупным явлением этого рода, наиболее значительным по своему влиянию на хозяйственную и политическую жизнь страны, была, безусловно, кровная месть.

И перед советской властью стала неотложная задача — как можно скорее покончить с массой накопившихся случаев кровной мести и тогда повести решительную борьбу с вновь возникающими враждами. Однако, никакими законами или распоряжениями этого сделать было нельзя, так как ингуши не привыкли подчиняться законам, в особенности в делах кровной мести. Прежняя русская власть пробовала бороться с нею судами и ссылкой на каторгу, однако, из этого ничего, кроме взаимного ожесточения, не вышло. Единственным выходом из положения было воспользоваться тем способом прекращения кровной мести, который был выработан самим обычаем, т.-е. устроить примирение всех кровников по Ингушии, с соблюдением правил, установленных обычаями.

Приступая к этому трудному делу, ингушская власть должна была проделать некоторую подготовительную работу. Значительную роль в примирении кровников по установившемуся обычаю играли так-называемые «почетные старики».

Дело в том, что сами представители «фамилий» ответчиков не могли вести непосредственных переговоров с родом мстителей, так как даже с дальними родственниками убийцы обычай запрещал мстителям разговаривать. Поэтому ответчики для переговоров должны были выбирать посредников из посторонних, не замешанных в самой вражде, «фамилий». В посредники старались выбирать людей уважаемых из влиятельных родов, притом таких, которые могли бы иметь наибольший вес для мстителей. Естественно, что в ингушских условиях такими почетными лицами по преимуществу оказывались старики, так как во всяком ингуше глубоко держится еще привычка уважать на-ряду с личными достоинствами и самый возраст. Эти почетные старики служили постоянными ходатаями за ответчиков перед мстителями, уговаривали их согласиться на примирение и принимали деятельное участие в самом обряде примирения. Очень часто от удачного подбора «почетных стариков» — посредников зависел успех переговоров.

И вот, задумав примирить всех своих кровников, ингуши прежде всего создают в 1920 г. особую «комиссию по примирению», куда, соблюдая старый обычай, приглашают нескольких наиболее уважаемых и влиятельных в Ингушии «стариков». В задачи комиссии входило объехать все аулы Ингушии и в каждом произвести примирения всех кровников. Для придания большего веса своим действиям, комиссия привлекала в свой состав в каждом ауле наиболее уважаемых местных жителей, духовенство и представителей влиятельных в народе религиозных братств, так называемых «мюридов». Заручившись, таким образом, поддержкой всего аульского населения, комиссия приступала к делу. Выбрав один из случаев кровной вражды, комиссия, пользуясь всей силой убеждения и влияния местных и общественных деятелей и стариков, склоняла мстителей к согласию на примирение.

Только в исключительно редких случаях, когда не действовали уговоры, приходилось прибегать к некоторым мерам принуждения, угрожать ссылкой и проч. Надо сказать, что уговорить ингуша — главного мстителя, «отца вражды» (т.-е. отца, брата или сына убитого), примириться не так-то просто. Бывали случаи, когда мститель спасался от комиссии бегством в горы, чтобы только не согласиться на прощение врага. Скрывались и уклонялись и второстепенные мстители, большею частью горячая молодежь (двоюродные, троюродные братья, племянники убитого). В этих случаях комиссия разыскивала, в конце концов, беглеца — главного мстителя и устраивала с ним примирение, так как уклонение второстепенных мстителей, как сообщали мне члены комиссии, не имело значения, если убийца получал прощение от главного мстителя.

Получив согласие сторон на примирение, комиссия выясняла и подробно записывала всю историю каждого случая кровной мести, начиная с первого столкновения сторон. Попутно выяснялись и причины этих столкновений.

Согласно обстоятельствам дела и обычаям, комиссия устанавливала затем величину выкупа, который должна была уплатить сторона ответчиков. Цена «крови» («пхя») была определена в 500 тыс. рублей советскими дензнаками.

После работ комиссии, таким образом, составился целый архив по кровным делам, представляющий большой интерес для подробного освещения ингушского быта. Передадим здесь вкратце одну — две истории такой вражды, так как они лучше всего могут ввести нас в обстановку теперешней жизни ингуша.

Между двумя молодыми ингушами, жителями одного аула, М. и Б., происходили ссоры и столкновения. Оба были в это время на военной службе, на позициях. Дело было во время войны с Германией. Одно из этих столкновений закончилось ранением М. Затем оба ингуша вернулись на родину. Однажды в вечерних сумерках шли М. и его двоюродный брат по улице аула. В полутьме их кто-то окликнул, то был Б. Он подошел к остановившимся молодым людям и узнал М., своего врага. Думая, что М. хочет ему отомстить за ранение, Б выстрелил в них, но спутник М. успел отклонить дуло винтовки. М. был только ранен. Тогда последний и его двоюродный брат выстрелили в свою очередь и нанесли 2 тяжелые раны врагу. К утру он умер. Некоторое время спустя, родной дядя убийцы был ранен в шею из засады. М. — большой и влиятельный род, их молодежь решила не сдаваться и проучить мстителей. Она собралась, ворвалась во двор Б., стреляла и грозила им. Это, однако, не улучшило положения семьи ответчиков.

И старик-отец, и сам убийца с большой радостью приникали у себя комиссию и давали ей показания. Надо заметить, что все время, пока не заканчивалось примирение, члены комиссии, как в прежние времена почетные старики-посредники, находились на иждивении ответчиков. После разбора обстоятельств дела на М. был наложен выкуп в сумме 500 тысяч рублей за убийство, 100 тысяч рублей за стрелявшего родственника, нанесшего вторую рану убитому, 50 тысяч рублей за то, что молодежь М. ворвалась во двор к Б., или, как выражаются ингуши, «за бесчестие двора»; и, по обычаю, одна корова для угощения, или «даар-малар» («есть-пить»), как выражаются ингуши; 10 тысяч рублей уплатил М., кроме того, посредникам примирения за их хлопоты.

Другой случай. Молодой человек Э. В. должен был получить с А. Г, некоторую сумму денег, которую А. Г. был ему должен. В 1918 году во время разговора об уплате долга между ними произошла ссора. Э. В. нанес своему должнику 2 раны, и А. Г. умер.

После убийства вышел однажды убийца с двумя двоюродными братьями во двор своего дома. С дороги увидали их младший брат убитого Э. Г. и его родная сестра, старая дева 50 лет, по имени Пугускы. Они оба открыли стрельбу из винтовок по двору врагов. Сам убийца Э. В. был без винтовки и побежал в дом, а его родственники отстреливались. Этот случай считается исключительным для Ингушии. Женщины здесь не подвергаются кровной мести и обычно сами в ней участия не принимают. Пугускы стреляла «по своей отчаянности», как выражаются ингуши. В другой раз убийца с родственниками вышел на дорогу недалеко от дома. 3. Г. стрелял в него из засады. В. отстреливались. Случилось это в базарный день. К месту происшествия тотчас же съехались верховые и сбежался народ. Враждующие разошлись, из боязни попасть в кого-нибудь из посторонних. В продолжение двух лет убийца не имел возможности выходить на работу и почти не отлучался из дому.

В этом случае вражды плата с ответчиков была установлена в 500 тысяч рублей и одну корову. Кроме того, при примирении Г. должны были вернуть Э. В. тот долг, из-за которого произошло убийство. По обычаю, если одна из враждующих сторон, все равно какая, имеет к другой стороне какую-либо претензию (долг, нанесенный убыток, кража и проч.), то при примирении противная сторона должна полностью погасить ее или присягой очиститься от подозрения.

После расследования всех обстоятельств дела и установления размеров «выплаты за кровь», комиссия организовывала самый обряд примирения, строго придерживаясь всех обычаев старины. Только строгое соблюдение адата должно было связать мстителей и обеспечить ответчиков от новой вспышки вражды. В противном случае мстители всегда могли бы сослаться на недействительность примирения и снова начать преследование убийцы. Таким образом, сами обстоятельства вынуждали комиссию строго следить за выполнением всех обрядов примирения, и устраивавшиеся ею прощения кровников представляли очень интересную и своеобразную бытовую картину. Нам пришлось видеть несколько таких примирений в плоскостном ингушском селении Гамурзиеве. Постараемся описать, как происходило одно из них.

Примирение кровников в селе Гамурзиево в плоскостной Ингушии
Примирение кровников (сел. Гамурзиево, плоскостная Ингушия).
Отец убитого прикосновением руки прощает коленопреклоненных убийцу и его родственников.

В день, когда назначено примирение, где-нибудь в центральном месте аула с утра составляется целое шествие из рода убийцы, членов комиссии, почетных стариков и представителей других родов. Убийца должен быть без оружия, опоясан кушаком из белой материи. Так же должны быть одеты все, принимавшие непосредственное участие в убийстве. Ближайшие родственники убийцы, тоже без оружия, без кинжалов, часто и без поясов, выстраиваются в ряд по обе стороны убийцы. За ними располагаются более дальние однофамильцы, которым иногда разрешается оставаться с кинжалами на поясах.

За родом убийцы выстраиваются рядами представители других родов, которые должны сопровождать ответчиков в качестве как бы посредников, смягчающих остроту отношений враждующих. Бее шествие выстраивается рядами по 8–10 человек. Впереди члены комиссии, наиболее почетные старики верхами; за ними в первом ряду «хаджи» в красных шапках, обмотанных чалмами, и мюриды, члены религиозного братства, со своими начальниками «шейхами», затем ряд убийцы и его ближайших родственников, ряды «фамилии» убийцы; наконец, представители прочих «фамилий» замыкают шествие.

Перед отправлением к дому мстителей представитель семьи убийцы передает комиссии все причитающиеся выплаты для передача семейству мстителей. Если убийца и его семья несостоятельны, необходимую сумму собирают среди его богатых родственников, иногда даже из «фамилии» матери. Несмотря на довольно большой размер «платы за кровь», установленной комиссией, кажется, не было ни одного случая, когда примирение не могло бы состояться из-за отсутствия средств у убийцы: настолько развита еще у ингушей взаимопомощь между родственниками, эта единственная доступная в тяжелых условиях национального гнета форма коллективной взаимопомощи.

И так шествие двигается в путь, заполняя собою всю ширину улицы аула от плетня до плетня. Мюриды хором поют религиозные песнопения.

Цель их — создать молитвенное настроение у участников примирения, смягчить сердца мстителей, склонить их к прощению, а убийц к раскаянию. Одно из подходящих к этому случаю песнопений описывает злоключения одного мюрида, всю жизнь подвергавшегося преследованиям со стороны мусульманского духовенства и мулл. Под конец его жизни муллы, наконец, раскаиваются в своих злодеяниях, и между мюридом и ими устраивается примирение. Убийца и его ближайшие родственники, ответчики, медленно идут, наклонив головы, опустив папахи на лицо, и всем своим видом выражают раскаяние и скорбь.

Наконец, все шествие подходит ко двору мстителей. Здесь ответчики дают присягу на коране, если хотят снять с себя подозрение, например, в краже скота и т. п. у мстителей. Затем все входят во двор. Убийца и его безоружные родственники становятся на колени где-нибудь по одну сторону двора, обычно ограниченного длинной «доа», сапеткой для кукурузы. Первым в ряду, ближе к дому, стоит на коленях, низко опустив голову, сам убийца. Белый кушак, обычно полотенце, резко выделяется на его черкеске. Рука об руку с ним по степени родства располагаются на коленях те его ближайшие родственники, которым также может угрожать месть со стороны рода убитого. Середина двора перед домом и коленопреклоненными ответчиками освобождается от посторонних. Поодаль стоят члены комиссии. Мюриды поют. Наступает торжественная и вместе с тем трагическая минута.

Мне приходилось присутствовать при одном примирении, в котором сцена прощения своей трагической простотой произвела на всех глубокое впечатление.

У старика В. один за другим были убиты два единственных его сына. Один, как описано выше, в стычку с М., другой — нечаянно одним из фамилии Б-х. Старик был представителем слабого и невысокого по происхождению рода и жил небогато. На его бедный двор вошли сразу две процессии.

Две вереницы ответчиков стали на колени по обеим сторонам двора. Наступила минута молчания и напряженного ожидания. В доме раздался женский истерический плач. Это мать убитых плакала и рвала на себе волосы, призывая мужа помнить о смерти сыновей и не прощать их убийц. Старик-отец сошел с крыльца и безмолвно остановился на середине двора. Долго стоял он так, понурив голову. К нему подошло несколько родственников. В доме все сильней раздавался женский плач. Мюриды пели. Один из коленопреклоненных убийц плакал и, двигая губами, шептал молитву. Наконец, медленно двинулся старик. Сначала подошел он к Б-м, виновным в неумышленном убийстве. Правой рукой он слегка коснулся папахи убийцы и невнятно проговорил слова прощения. Затем он двинулся дальше над коленопреклоненным рядом, поочередно проделывая то же над остальными ответчиками.

Следом за стариком шел скуластый круглолицый парень и еще несколько родственников. Они неохотно подражали движениям и словам старика. Это были ближайшие родственники-мстители. Та же сцена прощения, но еще более сдержанная, повторялась и на противоположной стороне двора над фамилией М. После этого коленопреклоненные убийцы и ответчики постепенно встали с колен и приступили к обряду побратимства, который, по старому обычаю, всегда сопровождал примирение кровников.

Обряд этот исполняется для того, чтобы обеспечить невозможность новой вспышки вражды со стороны мстителей.

Его цель — связать главных мстителей и главных ответчиков между собою узами как бы настоящего кровного родства, чтобы всякие недоразумения между ними были бы также невозможны, как и между членами одной семьи. Если жива мать убитого, убийца касается губами ее груди и становится ей как бы сыном и молочным братом ее сыновьям.

В то же время он братается с сыном убитого или с родным братом его; родной или двоюродный брат убийцы братается с братом или племянником убитого и т.-д. Самый обряд братания происходил в описанном нами случае так.

После сцены во дворе комиссия пригласила в дом убийцу Б-ва и его 10-летнего сына. Наполнили стаканы молоком. Член комиссии опустил туда серебряные монеты. Затем подали стакан мальчику, сыну убийцы. Он отпил. После него отпил широкоскулый парень, замеченный мною во дворе. Затем выпил опять мальчик и снова широкоскулый парень, которому и достались монеты со дна стакана. Из расспросов оказалось, что парень с широким лицом, который с самого начала удивил меня своим неингушским типом лица, был австрийским пленным, родом из Галиции, которого отец убитых взял себе в работники, потом перевел в мусульманство и усыновил под условием, что он отомстит за его сыновей.

Галициец усвоил ингушский язык и обычаи. Он так же, как и ингуш, смотрел исподлобья на своих врагов и сначала долго отказывался от молока, говоря по-ингушски, что они, Б., и без того приходятся родственниками Б-вым. Следующая за этой парой была — сам убийца и двоюродный брат убитого. И здесь родственник убитого отказывался пить, ссылаясь на родство обеих фамилий. После этого в соседней комнате так же братались Б. с убийцами М..

Еще в одном из наблюдавшихся мною примирений братания распределялись так: главный мститель, брат убитого, братался первым с двоюродным братом убийцы; вторыми братались другой двоюродный брат убийцы с племянником убитого и, наконец, сам убийца с 5-летним сыном убитого. К вашему удивлению, даже этот малыш наотрез отказался пить из одного стакана с врагом., Как потом выяснилось, здесь не обошлось без влияния его матери. Наконец, члены комиссии должны были насильно влить ему молоко в рот. Мальчик получил горсть серебра и 2 тысячи рублей награды.

После братания все опять вышли во двор. Один из почетных стариков сказал речь, прося навсегда забыть старую вражду. Затем мулла прочел молитву, и обряд примирения закончился. Вечером в тот же день бывшие ответчики устроили торжественное угощение для бывших своих мстителей. А на следующий день я мог наблюдать, как один из прощенных убийц со счастливым лицом свободно шел по улице, торопясь на базар.

Кроме кровной мести, одним из зол ингушской жизни является развитие грабежей и воровства, которое отчасти вызвано той же кровной местью, главным же образом тяжелыми экономическими условиями и обостренной борьбой за существование в Ингушии. Не останавливаясь сейчас подробно на этом явлении, мне хочется только указать на изменения, которые новые условия и разложение старого быта произвели и в тех обычаях, согласно которым выносились приговоры ингушскими посредническими судами. Под влиянием нового хозяйства и быта ингуш все чаще должен обращаться за разрешением своих дел в общегосударственный суд. На долю его старинного посреднического суда все чаще приходятся такие дела, с которыми в общегосударственный суд не пойдешь.

И ингушский доморощенный суд все больше начинает заниматься делами о правильном дележе награбленного между всеми участниками грабежа и т. п. Такая специализация и самый подбор лиц, вынужденных прибегать к услугам этого суда, придает ему, как здесь выражаются, все более воровской характер. А самые законы, которыми руководится в своих решениях этот суд, все больше и больше становятся «воровскими адатами», т.-е. обычаями, направленными специально на защиту не совсем честных способов наживы. На нескольких ярких примерах можно хорошо видеть, как именно в эту сторону изменяется старый ингушский «закон». Допустим, что произошел следующий случай: вор-ингуш забрался ночью во двор другого ингуша. Плохо разбираясь в темноте в незнакомой обстановке, он запутался, случайно упал в какую-то яму и сломал себе ногу. Вору все же удалось выбраться и доползти домой. По воровскому, «адату» хозяин такого «негостеприимного» двора должен будет уплатить потерпевшему вору, что полагается, за такое «ранение», или, в противном случае, он подвергается кровной мести со стороны фамилии потерпевшего.

Допустим еще, что некий вор-ингуш похитил лошадь и скачет на ней во всю прыть, спасаясь от погони. Если горячий или пугливый конь сбросит такого непривычного седока и убьет его на смерть, — по воровскому адату отвечать за смерть должен хозяин «неблагодарного» животного.

Ему объявят кровную месть, и «воровской» суд решит дело не в его пользу.

Сказанного достаточно, чтобы видеть, какому разложению подвергаются старые обычаи в условиях нового быта. Это обострение и ожесточение кровной вражда, этот «воровской» уклон посреднического суда яснее всего показывают, что старый «адат», закон, который поддерживал в горах определенный порядок и служил развитию и укреплению феодальных отношений в новых условиях, быстро разлагается и принимает уродливые и крайние формы.

Это доказывает, что старый ингушский быт умирает, и недалеко время, когда только из рассказов стариков услышит молодое ингушское поколение о том, как прежде ингуши мстили за убийства, воровали или покупали невест и разбирали свои дела в посреднических судах по «адату».

Молодая Автономная Ингушская область прилагает все усилия, чтобы скорее приблизить эту минуту. Пожелаем же от всей души ей успеха в этой благодарной работе и пожелаем еще, чтобы из самих ингушей вышли поскорее ученые краеведы, которые описали и сохранили бы для потомства старые ингушские обычаи подробнее, чем удалось сделать автору в этой маленькой книжке.

* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *

Может-быть, иной русский читатель, прочтя это описание обычаев кровной мести, подумает о сознанием собственного превосходства: «вот какие дикие нравы бывают у этих некультурных народов!» Увы, мне хочется в заключение разочаровать такого читателя.

Передовые, наиболее цивилизованные, гордящиеся своей культурностью народы Европы все еще прибегает к таким же способам кровной мести и выкупа за убийства. Надо только уметь наблюдать эти случаи там, где они все еще сохранились от глубокой древности, вопреки успехам европейской культуры.

Вот несколько примеров. Лет тридцать тому назад один из английских подданных был убит неграми в независимом негрском государстве Бенин, находившемся на западном побережьи Африки. Цивилизованные соотечественники убитого явились, уничтожили столицу этого государства вместе с ее жителями, а страну превратили в английскую колонию. Как видим, этот способ мести отличается от ингушского только тем, что «нападение на дом кровника», которое устроили англичане, совсем не носило того безобидного характера, как у ингушей в горах. И теперь ученые с трудом находят на месте погибшей столицы обломки замечательных, единственных в своем роде произведений негрского искусства.

Совсем недавно узнали мы из газет что один английский генерал был убит в Египте. На этот раз «кровником» Англии был объявлен Египет. Он должен был уплатить в виде «платы за кровь» круглую сумму в несколько миллионов рублей и лишиться некоторой доли подаренной ему перед тем самостоятельности. И в этом случае все отличие от «уплат за кровь», собиравшихся некогда с рода убийцы ингушами в горах, состоит в том, что вместо десяти поколений ответчиков — ответчиком был объявлен целый народ, и вместо убогих ингушских коров, которые все же шли в пользу пострадавшей семьи убитого, англичане собрали четыре с лишним миллиона рублей, уступив из них лишь небольшую сумму в пользу семьи убитого, Наконец, не так давно было ограблено несколько европейцев в поезде в Китае, о чем мы также читали в свое время в газетах. Под угрозой «кровной мести», т.-е. вооруженной интервенции со стороны всех высококультурных государств, Китай должен был уплатить сумму, во много раз превышающую ограбленное. Припомним, что ингуши, живя в горах, поступали при кражах так же, но с тою разницею, что они штрафовали больше всего за кражу в собственном доме, тогда как европейцы и американцы взяли так много именно потому, что кража произошла в чужом владении. У себя дома они иногда подвергаются таким же кражам со стороны китайцев, но и не думают в этих случаях штрафовать Китай.

Словом, мы могли бы привести еще много подобных примеров, доказывающих одну непреложную истину: часть «адатов», упорядочивших состояние войны и мира между родами, безусловно сохранилась в законах и обычаях, регулирующих отношения между высококультурными сильными европейскими государствами и слабыми малокультурными странами. И подобно тому, как «кровная месть» в свое время помогала сильным ингушским родам подчинять и грабить слабые, та же «кровная месть» и посейчас помогает передовым и сильным державам подчинять и грабить отсталые и слабые страны Востока. Но место темных, невежественных первобытных родов сейчас заняли страны, гордящиеся своей культурой. Остается только пожелать, чтобы правоведы, занимающиеся высокими вопросами международного права, ближе знакомились с жизнью ингушей и других близких им по своему быту народов. Это помогало бы им разобраться во многих тоже неписанных «адатах», которые до сих пор управляют политикой цивилизованных государств Европы.